Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Здравствуйте, милая девочка! — раздался вдруг ласковый знакомый голос.

Девушка вздрогнула и оглянулась. Это был веселый доктор, ехавший на паре ямских.

— Куда порхаете, птичечка Божия? — продолжал доктор.

— К Насте иду…

— А! Беляночка-то… Кланяйтесь ей… А я все к вам никак не попаду, вот все за чадушком своим гоняюсь, — и доктор указал рукой по тому направлению, куда ускакал Еропкин. — Все ловим незваную гостью, пусто б ей было! А папочка?

— Здоров, Крестьян Крестьяныч.

— И все также печенку любит?

Девушка улыбнулась.

— А! Это хорошо… Прощайте, девочка хорошая… Мне некогда, мне дела и умереть не дадут…

Он гикнул на ямщика и помчался… Опять гроб тащится по улице; но уже без попа, без крестов… но с мортусом и багром… Какая, должно быть, бедность страшная! Да это и видно по тому рубищу, которое надето на человека, идущего за гробом, но не плачущего… глаза сухие, но какие! Что в этих глазах сидит! Уж лучше бы они плакали… легче бы было видеть…

Прохожие снимают шапки и крестятся, качая головами… Нет-нет да и опустится у иного прохожего рука в карман, пошарит там, и на мостовую, у ног идущего за гробом и не плачущего человека звякнет то копейка, то грош, то пятак, звякнет вместо колокола, который и не звонил по умершем бедняке. Опять крестится. Идущий за гробом тоже крестится, нагибается и подбирает даяние «на помин души». Надо брать!..

— Эх, жисть! — слышится в стороне.

И девушка бросает свою монетку; но так неловко… Тихо звякает об камушек что-то серебряное, тот, однако, замечает, крестится и нагибается…

А из растворенной двери кабака какой-то пьяный запорожец — и как его занесло в Москву! — длинной хворостиной гонит какую-то бабу, верно гулящую, и, притопывая, выговаривает:

— Гей, жинко, до дому!

Какая страшная мешанина жизни и смерти!.. Лариса бегом убегает от этого зрелища…

Настю она застала дома. И Настя похудела за это время. Это было одно из тех белокуреньких прозрачных существ, которые так нравятся черномазым мужчинам. Ростом она была ниже Ларисы, которая смотрела довольно высоконькою. И характером они рознились одна от другой, как и лицами: на прозрачном, еще детски-кругленьком, не удлинившемся до длины возмужалости личике Насти, и в ее голубых, таких же прозрачных и светлых глазах отражалась ее, если можно так выразиться, прозрачно-чистая душа, ее откровенность, быстрая, восприимчивая, и такая же впечатлительность; болтливый розовый ротик постоянно обнаруживал частые, белые и мелкие как у мышонка зубы; у Ларисы же на смуглом, матовом лице и в больших черных, с большущими белками, но как будто усталых глазах не все отражалось, что шевелилось под черною, обвитою в два жгута вокруг головы косою и под лифом черного платья, она была сдержаннее своей пучеглазой подруги, молчаливее, замкнутее и поглубже по самому содержанию. Из первой всякий кремень сейчас высекал искры; со второй никакой кремень иногда не мог ничего сделать… Об темных «сенцах», в которых совершилось нечто, тогда же наблюдательному глазу можно было догадаться по глазам Насти… Когда же у Ларисы были первые темные «сенцы» с ее Александром, который лежит теперь у Прута в вечных «сенцах», в сени смертной — об этом никто никогда не догадывался… А «сенцы» были, оттого и волосы Ларисы очутились на груди у Александра во время болезни… но в могилу его положили без черного локона на груди… Куда он девался?

Настя очень обрадовалась своей подруге и тотчас поведала ей свое горе. Два молодых сержантика были зимой в Москве; но она их не видела, они лежали в гошпитале, и их оттуда не выпускали в город… Но он, понятно, кто он: черномазый и сероглазый Рожнов Игната, он прислал ей поклон. От него приходил какой-то рыжий солдат с красными бровями и с черной косматой собачонкой, которую он называл Малашей и которая, как он говорил, «на турка ходила» и под Кагулом «на самого визиря лаяла…». Потом Настя с матерью ездила на Святки к родным в Кусково и там прожила до апреля. А когда воротилась в Москву, то сержантов уже не было в городе, и где они, она не знает…

— Верно опять на этой войне. Господи! Когда она кончится! заключила она со вздохом. — А скоро опять весна начнется, скоро сирень зацветет… — В прозрачных глазах ее ясно отразились темные «сенцы». — А ты, Ларочка, давно получала от Александра?

Лариса сидела, как мраморная, опустив глаза и о чем-то думая. Какою детскою наивностью звучали для нее слова ее подруги! Как она сама выросла за эти месяцы, ох, как выросла! До могилы доросла…

— Давно, Лара?

— На Святки, — чуть слышно отвечала Лариса.

— Что ж он пишет? Скоро приедет?

— Нет… он никогда уже не приедет…

— Как! Отчего, Ларочка?

— Вместо себя он прислал локон своих волос…

— Вот какой! Но и это, душечка, хорошо… А у меня и локона его нет… Хоть я знаю, что он любит меня, но он еще ни слова не сказал мне об этом… Он такой застенчивый… А твой отчего же не едет? Не пускают?

— Он умер, Настя.

Сначала Настя как будто не поняла своей подруги. Она думала, что ослышалась, что та шутит. Но когда увидела, что Лариса сидит бледная, как потемневший мрамор, и из-под опущенных ее ресниц выкатились две слезы, тут только рассмотрела она перемену, происшедшую в ее друге с тех пор, как девушки не видались. Настя сама побледнела, ее живое личико отразило на себе и страшный испуг, и глубокое горе… Она подошла к склоненной голове Ларисы, тихо взяла ее в свои руки и, припав к этой черной, скорбной головке, горько заплакала, не находя слов для утешения. Да и какое тут утешение в то время, когда больше чем руку отпиливают!..

Молча они плакали обе. Наплакались вдоволь.

— Что ж? Как же теперь? — не знала что спросить распухшая от слез Настя, когда слезы были выплаканы.

— Не воротишь уж, — тихо отвечала Лариса покорным голосом.

— Да… не воротишь… Боже, Боже!.

— Но я… надумала, — еще тише сказала Лариса.

— Что душечка? — встрепенулась Настя.

— Я хочу видеть его могилу.

— А где она?

— Не знаю… в Турции где-то…

— Да как же ты найдешь ее, милая?

— Я разузнаю от Крестьяна Крестьяныча, он хоронил его.

— Он! А он здесь?

— Здесь… кланяется тебе.

Лариса замолчала. Подруга не узнавала ее. И прежде Лара была много серьезнее ее, характерная